Чаренц, творивший в суровую эпоху революции, воистину всем своим естеством пульсировал в унисон с судьбами человечества, оказавшегося на сломе эпох. А его интерес к истории, глубинным корням и будущему армянского народа не угас и в разгар сталинских репрессий, коснувшихся и его.
Слог Чаренца, в чем-то схожий со слогом Маяковского, не однозначен как в структурно-грамматическом, так и в звуковом плане, не говоря уже о смысловой стороне. Перевести его поэтические изыски, не вжившись в его личность во всей ее противоречивости и диалектическом взаимодействии с историей, культурой и духом армянской нации – задача из области невозможного. Задача для Сагратяна – ибо кто как не он является продолжателем армянской поэтической традиции современности, заложенной его великим предшественником Чаренцом.
* * *
Ты тлеешь и тлеешь во мне,
Во мне разгораешься ты,
На мерно-извечном огне
Кристальной своей чистоты.
Я беден, несчастен и сир,
Скорблю, как моя страна,
Которую бросил мир...
Молчит, безутешна, она.
И как мне тебя позвать:
Губами припасть - к губам?
О, как мне тебя позвать,
Чтоб встретиться снова нам?!
* * *
Поднимите глаза! –
Я иду, я иду!
Из угрюмого чрева веков,
Я седые мечты за собою веду
И стихи наших дней без оков…
Поднимите глаза! –
Узнаёте меня?
Я любил этот мир - от зари...
В
ядовитой траве умервщлённого дня
Я
бескровные крылья зарыл
И
оставил, когда непроглядная тьма
Ваши
души брала неуёмные в плен...
Я
иду многолик, как природа сама,
Где
гулящей под стать,
где - молитвой смирен.
* * *
Красные
кони как вихри летят,
Гривы
горящие красные кони,
Блеском
стальным их подковы горят,
Мчатся
горячие кони-драконы.
Красным
пожаром объята страна,
Красные
кони её подпалили,
Красных
коней пробегает стена,
Скачет
тревога храпящая, в мыле.
Стелется
пламя по лентам дорог:
Красные
кони летят оголтело.
Мрамор
дворцовый летит из-под ног,
Всюду
пожары - священное дело.
Красные
кони как вихри летят,
Гривы
горящие красные кони...
Знаки
зловещие следом чертя,
Мчатся
горячие кони-драконы.
* * *
Я
солнцем вскормленный язык моей Армении люблю,
Старинный
саз, надрывный лад и горький плач его люблю.
Люблю
цветов горячий плеск, пьяняще-тонкий запах роз,
И
наирянок чуткий стан в обряде танца я люблю.
Люблю
густую синь небес, озерный блеск, прозрачность вод
И
солнце лета, и буран, что гулом глухо с гор идет,
И
неприютный мрак лачуг, и копоть стен, и черный свод,
Тысячелетних
городов заветный камень я люблю.
И
где бы ни был, не забыть - ни наших песен скорбный глас,
Ни
древнего письма чекан, молитвой ставшего для нас.
Как
раны родины больней ни ранят сердце каждый раз,
Я -
и в крови, и сироту - свой Айастан, как яр, люблю.
Для
сердца, полного тоски, другой мечты на свете нет,
Умов
светлее, чем Кучак, Нарекаци - на свете нет.
Вершин,
седей, чем Арарат, свет обойди - подобных нет,
Как
недоступный славы путь - свою гору Масис люблю!
1918-1920
гг.
"Потусторонние стихи"
Как
много горечи во мне осело ядом
И
как от времени несёт тяжёлым смрадом.
Чего
не знал, не понял я в заветах предков?!
Пока
ж безжалостная жизнь мрачна на редкость.
Что
друг, что враг, они во мне - разверсты раной.
Друг
отвернёт, а враг опять пойдёт тиранить.
Хоть
жизнь у всех была одной, общинной даже,
Куда
ни глянь, а всяк к своей тянулся пряже.
Сидел
и я в своём углу мрачнее тучи
Без
сна и робостью своей нещадно мучим.
И
пожинал я этот яд за труд посильный,
И
горечь капала в меня, как дух могильный.
1934
Бред
Он
был беззуб, тот череп, что приматом
Сидел
на горле и душил меня, душил,
И
на рубашку мне в ночи сочился ядом
И
звался просто - "нежностью души"...
1934
С девятого,
как-будто с этой даты -
До
омерзенья памятного дня -
Мой
каждый стих, самим собой распятый,
По
сути обнажается в меня,
К
ущербу ли, к хвале собой клоня,
К
нелепым обстоятельствам прижатый,
Так
обезличен - надо же суметь?! -
Несёт
печальный крест бездушной даты,
Где
вся цифирь зияюща как смерть.
9.VII.1936
В
растерянности вновь стою перед собою,
Беспомощный,
один, совсем как в поле дуб,
Где
рядом нет дерев, где только ветры воют,
Где
каждый их порыв свиреп, жесток и груб.
Где,
прилепясь к земле, три сереньких куста
Подобны
людям, тем, кому известна тайна –
И
чьё-то имя тихо шепчут их уста,
Мечтая
о поле, где дуба нет случайно...
20.VIII.1936
...И
как случилось в жизни справедливой,
Что
вдруг рука пошла сама собой
Венчать
стихи не словом горделивым,
А
черствых дат терновостью сухой?!
И
стали эти просто заголовки –
Следы
от выцветающих чернил –
Магическими
знаками у бровки
Крестом
не обозначенных могил.
26.VIII.1936
Случалось
ли когда-либо доныне,
Чтобы
поэт над песнею писал
Заглавием
цифири чудеса –
И чтоб
они звучали чуть зловеще,
Чем
в тысячи страниц мудрейших вещи
И
за душу хватали точно клещи?!
На
плечи давит камень сорока
На
беспощадном пол-пути стараний,
Горы
моей молитва высока,
Безропотностью
шаг исканий ранит.
О,
Ты, раздатчик помыслов и дум,
Ты,
дерзость, самость, гений нам дарящий,
Плясунье
- трепет и поэту ум:
Глаголить
ворожбой ко славе вящей.
Тебе,
Господь, молюсь за свежесть сил,
За
этот светлый щедрый дар нетленный,
За
то, что ты меня провозгласил
Поэтом,
к арфе дней приговоренным.
Тебе,
Господь, признателен вовек
За
то, что я певец народных стонов,
Что
рыцарем печалей Ты нарек...
В
жестоком времени я сеятель бессонный.
26.VIII.1936
И, наконец – сравните!
*
Я
увидел во сне: колыхаясь, виясь,
Проходил
караван, сладко пели звонки.
По
уступам горы, громоздясь и змеясь,
Проползал
караван, сладко пели звонки.
Посреди
каравана - бесценная джан,
Радость
блещет в очах, подвенечный наряд...
Я
за нею, палимый тоской...
Караван
Раздавил мое сердце, поверг его в прах.
И с
раздавленным сердцем, в дорожной пыли,
Я лежал
одинокий, отчаянья полн...
Караван
уходил, и в далёкой дали
Уходящие
сладостно пели звонки.
(Перевел А. Блок)
*
Я видел во сне: качаясь вдали
Под звон бубенцов шагал караван,
По склонам холмов, по краю земли
Под звон бубенцов шагал караван.
Я видел - она, в шитье золотом,
Под белой фатой плыла под венец,
Ей в ноги упал, взмолился:
- Постой!..
По сердцу верблюд пронес бубенец.
Растоптан вконец, навек одинок
Остался лежать в дорожной пыли...
Остался лежать... Но слышать я мог,